Живёт она, конечно, на третьем этаже старой кирпичной хрущёвки где-нибудь на Куреневке или Нивках. Лифт там сдох ещё при Леониде Ильиче, но она бы в него и не села: если ты не можешь поднять собственную задницу на три пролёта без посторонней помощи шестерёнок, то в большой мир тебе пока рановато, сиди дома, вяжи носки.
Ракеты она, понятное дело, взглядом не сбивает. Прилетит — значит, прилетит. В этом смысле она ровно такая же смертная, как кассирша в «Авроре» или бездомная собака у гастронома, и знает это до копейки. Никакой мистики, чистая анатомия: кости ломаются, кровь течёт.
Просто Матушка знает границу. Есть вещи, которые от неё не зависят — например, траектория кривого иранского винта в сером киевском тумане. А есть вещи, которые зависят целиком. Закрыта ли форточка, чтобы гарью не тянуло. Накормлен ли серый одноухий бандит, караулящий голубей на отливе. И подошло ли дрожжевое тесто под чистым вафельным рушником.
Пока во дворе воет дурная сирена — протяжно, с подвывом, как брошенный у пивного ларька спаниель, — пол-подъезда мечется по коридорам. Тётя Люда гремит эмалированным термосом, Виталик с пятого этажа строчит в тридцать четыре телеграм-канала: «Шо гуде над мостом?!», а соседский кот от страха лезет башкой в узкий сапог.
Матушка сидит у окна.
Электричества нет шестой час. Никаких этих ваших жужжащих инверторов, похожих на разозлённых шмелей, у неё нет. На столе коптит фитилёк в блюдце с постным маслом — тихо, экономно, без выебонов. Пауэрбанк у неё заряжен, но не потому, что она читает графики ДТЭК, а просто потому, что бросать вещь разряженной — это распущенность, вроде как лечь спать в грязных штиблетах.
В коридор она не выходит. Не потому, что презирает соседей, а просто не видит практического смысла топтаться толпой на сквозняке у мусоропровода.
Спускается она ровно один раз. Когда у того самого Виталика перемыкает в голове тугой предохранитель.
Парень сидит на ступеньке, вцепился белыми пальцами в батарею, воздух ртом ловит, как карась на сковородке, глаза стеклянные — паническая атака высшей пробы, сейчас сердечко скажет «ой» и выйдет в астрал. Тётя Люда сует ему под нос корвалол, от которого только вонь на весь лестничный пролёт, кто-то советует подышать в пакетик от батона.
Матушка выходит неслышно, в старой шерстяной жилетке, пахнущей сухой полынью и печным дымом. Молча отодвигает локтем тётю Люду — не грубо, но с весом трамвайного вагона. Садится рядом на холодную ступеньку, берёт Виталика за костлявое запястье. Не пульс считать, просто кладёт свою тяжелую, шершавую ладонь.
— Ну-ка, — говорит негромко, скрипуче. — Хватит сипеть. Ты суп горячий ел когда-нибудь?
Виталик только моргает слепо, сопли текут.
— Спрашиваю: суп ел? Гречневый, с плиты?
— Е-ел…
— Вот и дуй.
— Куда дуть?..
— В ложку. Медленно дуй, чтоб жир по краям не брызнул и нёбо не обожгло. Вдохнул носом — подул на ложку. Ну?
И Виталик, сам не понимая почему, перестает спасать свою дурацкую молодую жизнь от мировой энтропии. Он начинает спасать воображаемый суп. Вдох — выдох. Вдох — струйка воздуха сквозь сжатые губы.
Через пять минут у парня перестают мелко трястись колени. Тётя Люда утирает слезу подолом. Кто-то стыдливо прячет телефон, в котором недописанный пост про «прилёт в правый берег» кажется теперь несусветной, мелкой хуйнёй.
Матушка тяжело поднимается, опираясь ладонью о колено, заправляет седую прядь под гребень.
— Сидят, штаны протирают, — бормочет под нос, уже шагая наверх. — Сквозняк развели. Дверь входную на щеколду закройте, коты дворовые простудятся.
И уходит допекать хлеб.
А когда во дворе какая-нибудь сердобольная душа начинает заламывать руки: «Ой, Матушка, зима ж идет, четвертая зима, лютая будет, трубы замерзнут, как жить-то будем?!» — она останавливается, смотрит поверх железных очков тем самым взглядом, от которого даже уличный тополь поджимает корни, и роняет:
— Зима всегда приходит к декабрю, милая. Ни разу еще в августе не появилась. Дрова сложили? Нет? Вот и пиздуйте складывать, пока дождя нет. А философию оставьте тем, у кого печки нету.
И всё. И мир, скрипнув, снова встаёт на свои ржавые петли. Не потому, что стало безопасно. А потому, что пока старая карга считает, что надо дуть на суп и мыть за собой миску — этот чертов город хрен кто сдвинет с места.
Матушка Ветровоск в Киеве, Матушка Ветровоск, Пратчетт, Ведьмы Плоского мира, Плоский мир, Киев во время войны, жизнь в Киеве, тревога и страх, паническая атака, здравый смысл, война и человек, украинские реалии, тяжелая зима, зима в Киеве, отключение света, воздушная тревога, сирена в Киеве, сосед с перфоратором, истории о войне, притчи и истории, современная притча, ИИ и психология, психология тревоги, как справляться с тревогой, человеческая стойкость, бытовой героизм, киевские истории, черный юмор, украинский юмор, Терри Пратчетт, Эсме Ветровоск
