Притча для тех, кто устал производить драму ради чужого одобрения и просто живет дальше.
Отец Иерофей держал в руках амбарную книгу небесного учета с таким видом, словно обнаружил в графе «Праведность» жирное пятно от копченой селедки. За конторкой пахло ладаном, сушеными яблоками и вечной, неистребимой канцелярской тоской, свойственной местам, где вечность пытаются разложить по алфавиту.
— Вот тут у нас, — он постучал ногтем по пергаменту, — двадцать три года. Полнейшее отсутствие зарегистрированных непотребств в пьяном виде. Ни одного падения лицом в салат. Ни одной попытки спеть «Ой, мороз, мороз» в три часа ночи под окнами районного головы. Никаких драк на заборах.
Матушка посмотрела на него поверх очков. Взгляд у нее был такой, каким обычно оценивают прочность стропил в старом сарае: трещины есть, но если не прыгать, еще лет сто простоит.
— И что тебе не нравится, Иерофей? — поинтересовалась она, поправляя шляпу, которая упорно отказывалась признавать законы тяготения. — Чернила сэкономили?
— Пусто! — с трагическим шепотом взвился батюшка. — Ты понимаешь, дочь моя, какая тут зияет метафизическая дыра? Ни покаяния со слезами, ни заламывания рук, ни щедрых пожертвований на колокол из чувства жгучего утреннего стыда! Грешить и каяться — вот он, вековой круговорот благодати в природе. Ты согрешила — упала — приползла — всхлипнула — озолотила причт — получила отпущение. Система работает, колесики крутятся, ангелы в бухгалтерии ставят галочки. А ты что сделала?
— Я, — сказала она очень раздельно, — просто перестала пить дрянь.
Отец Иерофей скорбно возвел очи к сводам: — Правильно жила. Безупречно. Но абсолютно, катастрофически зря! Кому теперь нужен этот твой трезвый покой? Где драма? Где эпическая битва со свиньями страстей?
— Драма, батюшка, осталась в театре, — отрезала матушка, доставая из кармана яблоко и критически его осматривая. — А свиньи страстей передохли от скуки, когда поняли, что им больше никто не наливает за компанию. Ты путаешь спасение души с плохим балаганом, где обязательно нужно валяться в грязи, чтобы зрители в партере оценили чистоту белой рубахи.
Она аккуратно вытерла яблоко о край подола.
— Если Творцу для полного счастья непременно требуется, чтобы разумное существо двадцать три года методично тупило рассудок ради эффектного финального всхлипа, — значит, у Творца весьма сомнительный вкус на драматургию. А у меня, знаешь ли, дела. Собаки не кормлены, код не компилируется, и коты требуют объяснений по поводу природы бытия.
Она хрустнула яблоком, развернулась и пошла к выходу, скрипя удобными кожаными башмаками.
Отец Иерофей посмотрел ей вслед, потом в гроссбух. Вздохнул, обмакнул перо и вывел на полях: «Случай безнадежный. Здравомыслие в терминальной стадии. Покаянию не подлежит по причине отсутствия клинической глупости».
